Херня это все. Есть надежнейший способ выйграть хоть с электоральными голосами, хоть с популярными. Все, что для этого надо это быть Путиным и в России.
Из Пелевина, о гибели главной пиздогадины, очень точно и заранее высказался об исходе выборов Хиллари:
– Кнопка была нажата. Нельзя было отпускать… И тут же вся эта дивная благодать, что струилась на нас из круглых ворот, исчезла, словно сквозняк задул свечу. Я почувствовал отвратительное похмелье – какого никогда не бывает от простой водки. И в этом мрачном свете (вряд ли вы знаете, Елизавета Петровна, что похмелье способно осветить запутаннейшие перипетии нашей жизни с невозможной отчетливостью) стало ясно, что никакого рая, куда на несколько сладких мгновений взял нас маршал А, нет – а есть временный обман чувств, за которым последует жесточайшая расплата. Но все это больше не было важно, потому что мир уже изменился – да, Елизавета Петровна, изменился самым роковым образом. Меня захватило странное и незнакомое переживание, хотя некоторые из тонких похмельных мук, испытанных мною в прошлом, предвосхищали и его тоже. В природе как бы появился новый элемент, подобный червоточине или трещине, прошедшей через все мироздание сразу. Трещина эта возникла не где-то в одном месте, а везде. Она была теперь в каждой мысли, каждом ощущении, каждом вздохе. И даже сама эта надтреснутость всего была надтреснута самым надтреснутым образом, сказал бы я – если бы не боялся, Елизавета Петровна, что вы увидите здесь попытку выражаться витиевато. Сперва непонятно было, что именно происходит, но потом я услыхал как бы слабый звон – и вспомнил название загадочного оружия, о котором говорил Капустин. «Последний Звонок…» Звон этот и был той самой трещиной. Словно бы во всем мире вокруг, в каждой его щелке, в каждой песчинке и крупинке какие-то крохотные злые человечки установили по маленькому звоночку – и в самих этих звоночках тоже стояли еще меньшие звоночки, и так без конца: никакой телескоп или микроскоп не помогли бы найти место, чтобы спрятаться от этого звука. Звон все время нарастал, и вскоре мне сделалось ясно – не спрашивайте только, каким образом, – что он звенел и в прошлом, всегда-всегда, просто до того, как Капустин нажал на кнопку, мы каким-то образом ухитрялись отметать этот звук от своего ума, как перестаем иногда слышать однообразный вой ветра или журчание воды. Источником этого нарастающего вселенского звона был распухший фиолетовый гульфик маршала А. И чем невыносимее и громче становился звон, тем больше и ярче делался этот гульфик, как бы затмевая собою остальное – пока не превзошел свою госпожу и все прочее настолько, что стало казаться, будто в бескрайней межпланетной бездне висит, простите за непристойность, огромный мужской орган, восставший из небытия, чтобы покарать расу своих гонительниц. Словно бы вспоротый этим звоном, мой ум стал мыслить очень быстро и точно. Я понял, что визит маршала А и весь драматичнейший символизм случившегося были изначально запланированы бородачами именно таким образом – ибо их оружие действует одновременно в прошлом, настоящем и будущем, и для целой картины нет разницы, из какого именно момента будет нанесен удар. Поэтому выбирать время и способ атаки можно было не из военных соображений, а из чисто художественных, что и было, судя по всему, сделано. Теперь уже никакой космический суд не смог бы обвинить их в жестокости – ибо удар был нанесен как бы из небытия, после того, как сами они оказались почти уничтожены коварным и хитрым врагом… Потому, наверно, Всевидящий Глаз и попустил зеленым чертям взять такую власть и силу – ведь если он всевидящий, ему ведомо и будущее тоже. Но тут звон сделался таким непереносимым, что разрушил сперва мои мысли, а затем сам себя – и исчезло все.
* * * Профессор Берч был совершенно гол и парил в пространстве, раскинувшись шестиконечной звездой – он пролетел так близко, что я вынуждено различил все детали. Я говорю о пространстве исходя из требований логики и языка – ведь должен был Берч где-то находиться. Но что это было за пространство, я в тот миг не понимал. Может, и никакого пространства не было вообще, а были лишь одни умственные допущения. Думал же я не о том, где мы, а о другом – почему-то мне было вполне ясно, что посмертная нагота Берча есть свидетельство глубочайшего и непримиримого материализма – не в смысле неверия во Всевидящий Глаз, а в смысле отсутствия каких-либо духовных интересов. Потом я увидел двух других американцев. Адмирал Крофт был одет протестантским пастором, а на Димкине оказался масонский фартук – я видел похожий в энциклопедии. С фартуком этим прямо на моих глазах произошло удивительнейшее изменение. В первый момент я различил на нем тот самый загадочный знак, что был на хусспе зеленых рептилий и на показанной мне купюре. Но этот круг с перевернутым треугольником, словно испаряясь от моего взгляда, свернулся и исчез – и вместо него на фартуке появился треугольник такого же размера, но уже обращенный вершиной вверх. Кольца вокруг него теперь не было, зато в его центре появился глаз – и по виду этот новый символ очень напоминал брелок Капустина. А потом я увидел наших – если тут уместно, конечно, такое обозначение. Карманников тоже был нигилистически гол. Вот только звезда его тела из-за анатомических особенностей выглядела скорее пятиконечной и весьма раздувшейся. На Капустине с Пугачевым были ветхие подрясники и поблескивающие военные сапоги, что немедленно выдавало их связь с православным вероучением. – Что происходит? – громко спросил я непонятно кого. И этот непонятно кто ответил: – Прошлый мир погиб. Исчез. Кончился. Этот голос был мне интимно знаком – я уже слышал его у себя внутри, причем с самого детства. Говорить с ним было так легко, что сперва даже не возникло вопроса, кто это. – Вот просто так взял и погиб? – Мир гибнет часто. В этом нет ничего особенного. – То есть? – изумился я. – Тебе же объясняли. Когда мир гибнет, из Книги Жизни вырывают всего одну страницу, и рядом всегда остается почти такая же. Апокалипсисов было несчетное число, происходили страшнейшие эпидемии и войны, землетрясения, огненные дожди и потопы – и это будет продолжаться вечно. Все живое погибнет еще много-много раз. И все равно останется жить совсем рядом… – Не может быть, – сказал я, чтобы сказать хоть что-нибудь. – Еще как может. Не может быть никак по-другому. Я наконец увидел того, с кем говорю.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png)
timeasmymeasure
no subject
Date: 2016-11-19 04:35 am (UTC)no subject
Date: 2016-11-22 03:57 pm (UTC)– Кнопка была нажата. Нельзя было отпускать…
И тут же вся эта дивная благодать, что струилась на нас из круглых ворот, исчезла, словно сквозняк задул свечу.
Я почувствовал отвратительное похмелье – какого никогда не бывает от простой водки. И в этом мрачном свете (вряд ли вы знаете, Елизавета Петровна, что похмелье способно осветить запутаннейшие перипетии нашей жизни с невозможной отчетливостью) стало ясно, что никакого рая, куда на несколько сладких мгновений взял нас маршал А, нет – а есть временный обман чувств, за которым последует жесточайшая расплата.
Но все это больше не было важно, потому что мир уже изменился – да, Елизавета Петровна, изменился самым роковым образом. Меня захватило странное и незнакомое переживание, хотя некоторые из тонких похмельных мук, испытанных мною в прошлом, предвосхищали и его тоже.
В природе как бы появился новый элемент, подобный червоточине или трещине, прошедшей через все мироздание сразу. Трещина эта возникла не где-то в одном месте, а везде. Она была теперь в каждой мысли, каждом ощущении, каждом вздохе. И даже сама эта надтреснутость всего была надтреснута самым надтреснутым образом, сказал бы я – если бы не боялся, Елизавета Петровна, что вы увидите здесь попытку выражаться витиевато.
Сперва непонятно было, что именно происходит, но потом я услыхал как бы слабый звон – и вспомнил название загадочного оружия, о котором говорил Капустин.
«Последний Звонок…»
Звон этот и был той самой трещиной. Словно бы во всем мире вокруг, в каждой его щелке, в каждой песчинке и крупинке какие-то крохотные злые человечки установили по маленькому звоночку – и в самих этих звоночках тоже стояли еще меньшие звоночки, и так без конца: никакой телескоп или микроскоп не помогли бы найти место, чтобы спрятаться от этого звука.
Звон все время нарастал, и вскоре мне сделалось ясно – не спрашивайте только, каким образом, – что он звенел и в прошлом, всегда-всегда, просто до того, как Капустин нажал на кнопку, мы каким-то образом ухитрялись отметать этот звук от своего ума, как перестаем иногда слышать однообразный вой ветра или журчание воды.
Источником этого нарастающего вселенского звона был распухший фиолетовый гульфик маршала А. И чем невыносимее и громче становился звон, тем больше и ярче делался этот гульфик, как бы затмевая собою остальное – пока не превзошел свою госпожу и все прочее настолько, что стало казаться, будто в бескрайней межпланетной бездне висит, простите за непристойность, огромный мужской орган, восставший из небытия, чтобы покарать расу своих гонительниц.
Словно бы вспоротый этим звоном, мой ум стал мыслить очень быстро и точно. Я понял, что визит маршала А и весь драматичнейший символизм случившегося были изначально запланированы бородачами именно таким образом – ибо их оружие действует одновременно в прошлом, настоящем и будущем, и для целой картины нет разницы, из какого именно момента будет нанесен удар. Поэтому выбирать время и способ атаки можно было не из военных соображений, а из чисто художественных, что и было, судя по всему, сделано.
Теперь уже никакой космический суд не смог бы обвинить их в жестокости – ибо удар был нанесен как бы из небытия, после того, как сами они оказались почти уничтожены коварным и хитрым врагом… Потому, наверно, Всевидящий Глаз и попустил зеленым чертям взять такую власть и силу – ведь если он всевидящий, ему ведомо и будущее тоже.
Но тут звон сделался таким непереносимым, что разрушил сперва мои мысли, а затем сам себя – и исчезло все.
no subject
Date: 2016-11-22 03:57 pm (UTC)Профессор Берч был совершенно гол и парил в пространстве, раскинувшись шестиконечной звездой – он пролетел так близко, что я вынуждено различил все детали.
Я говорю о пространстве исходя из требований логики и языка – ведь должен был Берч где-то находиться. Но что это было за пространство, я в тот миг не понимал. Может, и никакого пространства не было вообще, а были лишь одни умственные допущения.
Думал же я не о том, где мы, а о другом – почему-то мне было вполне ясно, что посмертная нагота Берча есть свидетельство глубочайшего и непримиримого материализма – не в смысле неверия во Всевидящий Глаз, а в смысле отсутствия каких-либо духовных интересов.
Потом я увидел двух других американцев.
Адмирал Крофт был одет протестантским пастором, а на Димкине оказался масонский фартук – я видел похожий в энциклопедии.
С фартуком этим прямо на моих глазах произошло удивительнейшее изменение. В первый момент я различил на нем тот самый загадочный знак, что был на хусспе зеленых рептилий и на показанной мне купюре. Но этот круг с перевернутым треугольником, словно испаряясь от моего взгляда, свернулся и исчез – и вместо него на фартуке появился треугольник такого же размера, но уже обращенный вершиной вверх. Кольца вокруг него теперь не было, зато в его центре появился глаз – и по виду этот новый символ очень напоминал брелок Капустина.
А потом я увидел наших – если тут уместно, конечно, такое обозначение.
Карманников тоже был нигилистически гол. Вот только звезда его тела из-за анатомических особенностей выглядела скорее пятиконечной и весьма раздувшейся. На Капустине с Пугачевым были ветхие подрясники и поблескивающие военные сапоги, что немедленно выдавало их связь с православным вероучением.
– Что происходит? – громко спросил я непонятно кого.
И этот непонятно кто ответил:
– Прошлый мир погиб. Исчез. Кончился.
Этот голос был мне интимно знаком – я уже слышал его у себя внутри, причем с самого детства. Говорить с ним было так легко, что сперва даже не возникло вопроса, кто это.
– Вот просто так взял и погиб?
– Мир гибнет часто. В этом нет ничего особенного.
– То есть? – изумился я.
– Тебе же объясняли. Когда мир гибнет, из Книги Жизни вырывают всего одну страницу, и рядом всегда остается почти такая же. Апокалипсисов было несчетное число, происходили страшнейшие эпидемии и войны, землетрясения, огненные дожди и потопы – и это будет продолжаться вечно. Все живое погибнет еще много-много раз. И все равно останется жить совсем рядом…
– Не может быть, – сказал я, чтобы сказать хоть что-нибудь.
– Еще как может. Не может быть никак по-другому.
Я наконец увидел того, с кем говорю.